nords_nisse (nords_nisse) wrote,
nords_nisse
nords_nisse

Первонах

Товарищи бойцы! Поздравляю вас с началом весны. Не на каждый понедельник приходится столь обнадёживающее событие. Хотя, как сказать – «обнадёживающее»? Снег никуда не делся, мороз и ветер вроде тоже при нас. И если кто-то ждал, что первого марта третий братец-месяц, ядрёный балагур, возьмет тонкой рукою своею чудесный посох, и ударит им о землю, и прочтёт стишок про воробушков, то вот хуй. Не до стишков.

Уж лучше я, что ли, угощу вас порцией вяленой прозы. Лет пять назад написал я рассказец, а Кукуруз потом картинку нарисовал по мотивам. Если есть у него капля хоть и не ума но совести, то он её (картинку, а не каплю) тут запостит. Потом. А я, кстати, сейчас так писать уже не умею. Да и вам не советую.


Карлсон в Париже

В девятом часу вечера пошёл дождь. Поздние парижские сумерки быстро загустели от влаги, и даже первая слабая морось была пронизывающе-мокра. Она и разбудила Карлсона.

Он проснулся и сразу ощутил сильный холод, но некоторое время ещё не мог вспомнить, где находится – такое часто случалось в последние месяцы. Вокруг была мутная, неравномерно тёмная мгла, в которой белели низкие крыши – сводчатые, округлые, покатые, плоские…

Карлсон сел и обхватил себя руками за плечи. Надо было поскорее улетать отсюда, пока дождь не набрал силу.

Проспал он много, почти всю вторую половину дня. Он и не хотел спать, но его разморило тут, на крыше, когда он глядел на розы в большом гипсовом вазоне. На них уже лежала порча первых осенних заморозков, некоторые бутоны были совсем чёрные, но Карлсона не волновало ни это, ни что-либо иное. Он смотрел на них просто потому, что нужно было на что-то смотреть, и прилетел сюда потому, что нужно было где-то находиться. Всё это он называл про себя «беспричинным присутствием». Сегодня он незаметно задремал, а потом вовсе уснул очень крепко. Это означало, что ночью сон не придёт совсем… Ничего хорошего…

Порыв ветра хлестнул по намокшему боку рубашки, Карлсон почувствовал, что сейчас дождь усилится – и нажал на кнопку. И полетел над кладбищем Пер-Лашез в сторону того места, которое теперь приходилось считать домом. У могилы Алена Кордека несмотря на непогоду было обычное столпотворение, Карлсону пришлось отклониться. Прыщавые позёры-спириты, эти полуученые студенты философии в который раз заставляли его сворачивать и выбираться с кладбища через ограду…

На Монмартре его накрыл ливень. Людей на бульваре не было совсем, и несколько минут Карлсон летел не скрываясь, на уровне второго этажа, но промок до нитки и нырнул под виниловый козырёк, обрамляющий одно из многочисленных здешних кафе. Там стояла телефонная будка, Карлсон лёг на её квадратную крышу. Вода с козырька струями стекала прямо перед его лицом.

Несколько раз он выглядывал и, вывернув шею, смотрел вверх. Из черноты лило. Утром небо было грязно-серым, как половая тряпка, а теперь словно Господь скрутил её, выжимая на проклятый город все собранные ею помои…

Из переулка вышли двое. И остановились у проезжей части. Один – мужчина без шляпы и в плаще с поднятым воротником – зашёл в телефонную будку. Карлсон услышал, как мужчина вызывает такси, голос у него был красивый, грудной.

На тротуаре, под дождём осталась стоять невысокая женщина. Её короткое пальто было не застёгнуто, мокрые волосы полосами налипли на лицо. Она стояла совершенно неподвижно, отсутствующе глядя куда-то, кажется, в сторону Сены… Беспричинное присутствие…

Закончив говорить по телефону, мужчина встал рядом с ней, поправил воротник плаща.

- Детка, тебе надо уехать, - произнёс он по-английски. – Поезжай сейчас на вокзал, возьми билет до Страсбурга. Поживи там дней, может быть, пять. Потом я найду тебя…

Это «я найду тебя» казалось более жестоким, чем любое проклятие… Он не собирался её искать… Нет, не собирался, - Карлсон машинально зашарил по карманам в поисках кисета, нашел его, и, не отрывая взгляда от пары, стал развязывать разбухший от воды кожаный ремешок.

Мужчина замолчал и стал смотреть на дорогу, а женщина – на него. Смотрела она жутко – неотрывно, не моргая, словно ей оставались последние минуты жизни, и в эти минуты она хотела видеть только его… Он иногда переводил взгляд на неё, механически улыбался одними губами. Он сильно торопился куда-то.

Наконец, подъехало такси. Мужчина усадил свою спутницу на заднее сиденье, сунул водителю купюру, сказал что-то – то ли ей, то ли ему… Теперь женщина смотрела прямо перед собой. Карлсон видел, как качнулся её профиль, когда машина тронулась с места.

Мужчина поспешил вернуться в переулок, из которого они вышли вдвоём.

Карлсон запихнул так и не развязавшийся кисет обратно в карман, и взмыл вверх прямо из-под козырька, в сводящий с ума, равнодушный шелест воды, в секущий тело сотнями игл поток…

Через четверть часа он добрался до дома.

Крыша собора была одинакова в любую погоду. Угловата, изломана и бесцветна.

Сбоку и внизу кипела под ливнем Сена, но едва только Карлсон оказался в своём закутке на крыше, дождь стих, и ветер наклонил его на северо-восток. В сторону Стокгольма.

Карлсон начал стягивать с себя мокрую куртку, но остановился, подумав о Швеции. Там нет таких мест, как это. Огромная, но совершенно бесполезная церковь, осквернённая веками гордыни. Даже самая большая шведская кирха предназначена для того, для чего и самая маленькая, а не для любования ею… Как здесь выпячено всё, как наиграно, фальшиво…

Да. «Белой акации цветы эмиграции…»

Он грустно улыбнулся, вспомнив вдруг, что сегодня полдня проспал на крыше склепа русской княгини. Какое прискорбное и, вместе с тем, забавное совпадение. Беглецов тянет друг к другу. Даже если один из них мёртв. А другой пока жив.

Ах, если бы не небо! – Карлсон стиснул куртку в руках так, что затрещала материя. Ах, это небо, которое тогда казалось ему одинаковым везде! Тогда, там! Казалось… И потом, вдруг, так внезапно, так страшно изменившееся небо над Вазастаном – освещенное по ночам десятками авиационных прожекторов, а днём… Глаза, глаза… Устремлённые вверх глаза и объективы…

Он прислонился лбом к холодному каменному крылу горгульи.

Существует так много способов стать знаменитым, и я избегаю их все…

Карлсон похлопал горгулью по плечу. Вот они, знающие отличие здешнего неба от всех остальных. Каменные друзья Карлсона, каменное будущее Карлсона. Когда-нибудь он устанет летать над этим проклятым городом, и сядет здесь точно так же, глядя на северо-восток, и останется тут навсегда. Уже точно – навсегда.

…И Карлсон закричал. Он рвал ворот рубашки и кричал, кричал, - но даже сам не слышал своего голоса. Этот хриплый, прерывистый звук растворился в шуме воды, как в кислоте… Отчаянье Карлсона провалилось в чёрную бездну Парижа.

А потом он сел на скамеечку, стоящую у стены. Сел, уронил голову на руки, и поднялся только тогда, когда почувствовал, что продрог окончательно.

Надо было готовить кофе, и Карлсон пошёл готовить кофе.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments