Неположенное место

Что касается Китая, то очень многие люди здесь говорят именно по-китайски. И ста метров нельзя пройти, чтобы не встретить кого-нибудь, кто не разумел бы на языке Конфуция. «Тынь-пынь-мынь. Жы-шы-щы? Сяо-мисяо! Ай-лю-ли!»… Фонетика прекрасная, но всё же поразительно, как людям хватает усидчивости всё это заучивать. А ведь времени у них так мало.

По крайней мере, все те китайцы, которые не едят и не цитируют тебе в лицо «Книгу перемен» – очень спешат. Что придаёт особый колорит местному дорожному движению. Нет, не то чтобы китайские водители игнорировали ПДД – они, скорее всего, не старались запомнить ПДД изначально. Любопытно, что их индийские коллеги, например, создают на своих транспортных артериях некий организованный хаос: бесперечь стукаются друг с дружкой, врезаются в столбы и урны, объезжают внезапных коров – однако их стихийность хоть сколь-нибудь предсказуема, можно даже сказать обладает намёками на вектор. Китайцы же водят очень аккуратно (пока ещё не видел тут ни одной помятой тачки), зато совершенно игнорируют состояние окружающей среды. Китайский автомобилист с чистой совестью ездил бы и по соседним машинам, если б не существовало опасности повредить при этом свою собственную. Ну ездят же они по тротуарам.

Собственно, само понятие тротуара здесь менее чем относительное. Если тротуар не перекрыт через каждые метров пятнадцать парой-тройкой естественных (а хотя бы и искусственных) преград вроде валунов, деревьев или жаровен – то никакой это и не тротуар вовсе, а проезжая часть с повышенным содержанием пешеходов. А если даже преграды есть, но расположены с недостаточной теснотою – так, что между ними может проехать колхозницкий мотороллер-грузовичок, то это тоже не совсем тротуар, а «ой-ой, тоже мне тротуар» - по крайней мере, с точки зрения колхозника.

Надо отдать должное китайским водителям – при езде по эту сторону бордюра они стараются не скандалить. Так, вереница машин может красться за тобой на протяжении квартала, ни разу не бибикнув, торопливо дожидаясь момента, когда ты всё же догадаешься вжаться в стену. Уже через несколько дней к этой особенности моциона привыкаешь, и она перестаёт производить гнетущее впечатление.

В некоторой степени отрешенность колёсных китайцев оправдывается точно такой же отрешённостью китайцев самоходных. Китайский топотун скептически относится к светофору и перспективе быть размазанным по капоту очень спешащего куда-нибудь такси. Лично наблюдал тут гражданина, который, крайне задумчиво ковыряя в носу, переходил дорогу аккуратно между двумя зебрами (метров 10 до каждой) – на красный свет, разумеется. Мельтешащие автолюбители даже не утруждали свои клаксоны. Видно же, что человек погружен в себя – что ему эти нелепые внешние раздражители?

Таким образом, можно сделать вывод, что транспортная система Китая – явление исключительной толерантности.

В связи с этим рано или поздно возникает вопрос: для чего же тогда нужен регулировщик в красивых белых перчатках, время от времени возникающий на том или ином перекрёстке? С виду занимается он тем, что медленно бродит в несистематизированном потоке машин со всё тем же выражением глубокой отрешенности, пропечатанным под козырьком фуражки – тоже белой и красивой. Но сегодня утром, на четвёртый день пребывания в Урумчи, я понял, что это не так.

На перекрёстке, как обычно, все машины поворачивали в нужную каждой из них сторону, независимо от мнения светофора. Пешеходы двигались по тому же принципу. Регулировщик смотрел в небо и в себя. Но вот один легковой автомобиль – ко всеобщему невысказанному изумлению – остановился, как бы не зная: ехать ли ему прямо и давить регулировщика, или же сдать назад на бабку с костылями. Оба варианта были бы приняты общественностью, как естественный ход вещей: «Сяо-мисяо, ай-лю-ли!». Однако нерешительный аппарат замер. И тогда регулировщик отомкнул себя от Космоса, приблизился к нарушителю и пристально посмотрел сквозь лобовое стекло. И нарушитель сию секунду просветлел сознанием и свернул из второго ряда влево, на красный свет (само собой), прямо под встречный поток. И в мир вернулась гармония.

В этом, по-моему, заключается вся суть взаимоотношения китайской власти и подданных. Подданный волен вести себя сколь угодно по-идиотски, но сука тупить он права не имеет.

И никакой это не сарказм. Тутошний образ жизни я определяю как «энергичное распиздяйство» - и этот стиль очень близок моему кунг-фу.

Кто там у него в засранцах, наша прелесссть?

В Новой Зеландии, как и во всём Южном полушарии, сейчас поздняя осень. Над островами Северный и Южный сформировался эдакий атмосферный колпак, наполненный запахами антиподической прели, а тяжёлые туманы сменяются резкими и лаконичными буранами, после которых совершенно свинцовое небо оказывается в нескольких местах оплавлено каким-то истерически ярким солнцем.

О, Новая Зеландия – это совсем другой мир.

То, что «Властелин Колец» Питера Джексона целиком снимался именно здесь – чудовищной затхлости баян, однако ничего нового по этому поводу говорить не приходится. Да, здесь. Потому что именно здесь присутствует вся та натура, которую имел в виду Профессор, описывая Средиземье. По тем площадкам, где происходили съёмки эпопеи, меня и понесла кривая в минувшие выходные.

Естественно, просто так в новозеландские национальные парки никого не пускают. Так что ко мне приставили двух сопровождающих. Никакого напряга это не мне не доставило, потому что оба они были русскоязычные, эмигранты. Один – из Молдовы, а второй не сказал откуда, да я и не допытывался.

[Всё, кроме грибов]

Вот они: Сержу Дайстамеску и Геннадий Щи.


Оба они служат в новозеландском Министерстве природных ресурсов и погоды, закреплены за Национальным парком киви. Сержу работает там электриком, а Геннадий – сторожем на складе соли.

Вскормленный огородами Молдовы, Сержу часто впадает в задумчивость.

Не вскормленный вообще никем, Геннадий нередко впадает в злонамеренность.

По местам, где проходили съёмки «ВК» и «Хоббита» они повели меня, как на будничную прогулку. Мало того, что они там практически аборигены, так ещё и съёмки происходили у них на глазах, а пару раз даже при их участии. Например, сыгравший Леголаса актёр Орландо Блум какое-то время жил у Геннадия в бане. В итоге забыл там свои носки. Любопытно, что всего-то недели две назад Геннадий проиграл эти носки Сержу в буру. Вот они, кстати:


Не все знают, но декораций на съемочной площадке было, в действительности, совсем не много. Как правило, за основу брались реально существующие объекты, а потом они дорабатывались в фотошопе. Вот, например, это дерево сыграло одного из онтов, разрушающих Изенгард:


Дерево - слева.

А вот на этом берегу снималась сцена гибели Боромира. Сержу и Геннадий показывают, как это было, в общих чертах:


Сержу тут как бы Боромир, а Геннадий как бы Арагорн. Хотя, может быть, тоже как бы Боромир, но чуть более ранней стадии.

На каждом шагу здесь – пейзажи, знакомые киноманам всего мира. Путь от Шира до Ородруина можно пройти за пару дней, неспешным шагом. Вот, к слову говоря, Шир:


Таковы изначальные декорации жилища хоббитов. Детали дорисовывали в фотошопе.

С изумлением узнал, что актёры, игравшие хоббитов, в действительности очень невысокие. Элайджа Вуд ростом что-то около шестидесяти четырёх сантиметров. Его даже пришлось искусственно вытягивать. В фотошопе.

Немного о живой природе.

В здешних краях скрывается от преследования КГБ борец за свободу Ичкерии, политический беженец Сатир Шныряев. Он очень тоскует по своей родине и часто вспоминает стихи Роберта Бёрнса, посвящённые хайландерам.


«… Гоню я оленя, пугаю козу,
В горах моё сердце, а сам я – внизу», - как бы говорят нам глаза Сатира Шныряева в переводе Маршака.

Ичкерийский партизан совсем безобиден, и фразу «Я сычас твой бащка зарэжу!» кричит больше для того, чтобы не потеряться.

Ещё из здешних эндемиков любопытство вызывает скачущий бобр. Обычный европейский бобр, завезённый в Новую Зеландию первопоселенцами, за время транзита через Австралию перенял некоторые повадки у тамошних валлаби и теперь вот:


«В принципе, у нас нет проблем с опилками», - флегматично прокомментировал это Сержу.

На склонах здешних гор в изобилии растёт заячья капуста.

Но постольку, поскольку зайцев в Новой Зеландии нет, а маори по культовым соображениям не едят то, что не способно спеть хотя бы один куплет из «Боже, храни королеву!», то у новозеландской заячьей капусты нет в природе естественных врагов. Поэтому кочаны здесь вырастают исполинские. Экземпляр, набравший более ста двадцати фунтов веса, имеет право баллотироваться в премьер-министры. А два таких экземпляра даже могут сочетаться браком.

А на этом снимке, если приглядеться, на вершине скалы можно увидеть маленькую точку. Это – птица-оторопь.


«Ну что, взяла!» - надменно вопиет нам весь её облик.

Погода, как уже было сказано, меняется очень быстро. С влагой происходят какие-то невообразимые метаморфозы. Туман может потеплеть, подняться в горы, а потом ухнуть оттуда вьюгой. В сущности, одна и та же масса осадков может накрыть путешественника до восьми раз на дню.

Единственно, что спасает от столь сумбурного климата – рельеф местности. Так, например, если вовремя заметить, что с возвышенности на тебя несётся очередной гондолоп, то можно сесть на камушек и заранее погрустить. Или спрятаться в кустики.

Подлинный специалист по выживанию нигде не пропадёт.

Несколько раз Геннадий открывал фляжку с веществом из-за которого, по словам Сержу, он стал эмигрантом и до сих пор находится в розыске. Флюиды, исходящие от Геннадия, незамедлительно притягивали из лесу партизана Сатира. Он охотно усугублял своё состояние по примеру Геннадия, и убегал дальше бороться за независимость Ичкерии в горах Новой Зеландии.

А вот где-то здесь, по словам моих гидов, снималась сцена гоблинской оргии с жирафами, не вошедшая в фильм.



Ещё немного природы. Если видели «ВК», то места узнаете сами.


Сержу и Геннадий – изрядные проказники.

А на побережье есть место, где из земли прёт какая-то сланцевая порода. Голыми пальцами можно выламывать совершенно плоские камни и запускать их по волнам «лягушкой». В Новой Зеландии во время Первой Мировой войны для местных жителей шестьдесят часов такого занятия приравнивались к потоплению немецкой подлодки торпедой и награждались двухнедельным отпуском.




В принципе, если бы погода была чуть более снисходительна, то сфотографировать удалось бы чуть больше достопримечательностей. Хельмову падь, скалу-кастет, снулый пруд, парик Сарумана, фургончик, который Вигго Мортенсен сделал между съёмками из шестисот старых велосипедов, Колодец Мрака. Но всё это, к сожалению, попадалось в поле зрения именно тогда, когда бушевали непогода и Сатир Шныряев.

Хотя, если честно, как раз к погоде у меня нет никаких претензий.


У Сержу - тоже. Его грели мысли о Молдове.

Общий персональный парад

Бабушка моя в войну работала кочегаром. Поэтому, кстати, я испытываю глубокую личную неприязнь в кинокартине «Край» режиссёра А. Е. Учителя. Видите ли, образ, созданный актёром В. Л. Машковым, являющим собой живое свидетельство пользы фитнеса, кажется мне фарсом в сравнении с образом девчушки шестнадцати лет отроду и ста пятидесяти сантиметров отполу – каковой в тот исторический период и представала перед сторонним наблюдателем моя будущая бабушка…

Да, так вот. Она работала кочегаром. Дело это было нудное. Собственно, к упомянутым числам «шестнадцать лет» и «полтора метра» остаётся добавить только «восемь тонн» - именно таково было расстояние от города Акмолинска до города Петропавловска, куда гоняли составы со снарядами и провиантом для фронта. Восемь тонн угля туда, а обратно чуть меньше – потому что обратно порожняк. Собственно, помимо этой сухой статистики, бабушке-то и рассказывать было особо нечего. Самым ярким эпизодом в её карьере кочегара были японские военнопленные.

- Останавливаем паровоз на станции, а они воды просят. Смешно так! «Девотька, девотька, вода, позярюста!». Таскала воду им в чайнике. Потом из конвойных один подзывает меня. Старый уже солдат, седой весь. Говорит: «Дочка, ты что этих самураев так обхаживаешь? Ты знаешь, что они с нашими пленными вытворяли?»… Рассказал… Как они животы нашим вспарывали, как живьём в землю зарывали… Бензином обливали… Смотреть после этого не могла на них, сволочей! Тьфу, гадость, фашисты! Зверьё!... С тех пор видеть их тошно было. Принесу им чайник, сволочам, протягиваю, а сама отворачиваюсь и глаза закрываю…

Мой будущий дед в ту пору служил богом войны и о существовании моей будущей бабушки ещё ничего не знал. Но воевать он пошёл именно за неё. За маленькую, вредную, чертовски злоязыкую девочку с огромной-преогромной душой. Незнакомая ему, она была эдаким заветом, обещающим: не зря. Молотилка под Сталинградом – не зря. Голодный тыл, отдающий всё фронту – не зря. Навсегда надорванная в шестнадцать лет девчоночья спина – не зря. Будет потом мир, и нужная работа, и дети. И осознание того, что четыре адских года были не напрасны.

Collapse )

Вообще, всё это было не зря. Потому что я всех их помню и люблю. Даже тех, кого никогда не видел – то есть, почти всех братьев моего деда. Очень простых, очень мирных и очень сильных людей с огромной-преогромной душой. Которым было за что побеждать.

Упражнение №273


Ребята, прочитайте рассказ и ответьте на вопросы по нему.

Даша и нездоровая ерунда

Третьеклассница Даша вернулась из школы и с возмущением сообщила папе, что её поколение – это поколение отмороженных дебилов. Дело было так.

После уроков Даша и её одноклассник Адиль стояли на крыльце школы, ожидая мамкиного конвоя, чтобы пойти по домам. В это время из школы вышел ещё один их одноклассник – девиант Альдияр, известный прежде всего тем, что зимой он кинул в своего товарища глыбу льда, и пока тот корчился на снегу от боли и недопонимания, отпинал его ногами. После чего был поставлен на учёт детским полицейским инспектором.

Девиант Альдияр стал не смешно и не остроумно дразнить Дашу и Адиля, однако межгендерными усилиями был изгнан с крыльца. Вскоре он вернулся, приведя в качестве подмоги безымянного, но брутального четвероклассника, поедающего мороженое. Этим мороженым соучастник дразнения попытался ткнуть в Дашу, но оно было выбито из его руки и упало на землю. Тогда безымянный четвероклассник, сквернословя, взял Дашу рукой за горло – наверное от огорчения. Он не знал, что все его огорчения только начинаются. Девочка провела левый кросс в плоскость лица брутального четвероклассника и расквасила ему нос. Ко всеобщему изумлению брутальный четвероклассник расплакался и убежал.

- А что бы ты сказала, если бы тебя стали ругать за то, что ты избила этого мальчика? – насупилась Дашина мама, услышав эту историю.

- Я бы сказала: «Все вопросы – к папе», - ответила Даша.

- Молодец! – похвалил папа. – Валькирия!

И на следующий день папа купил Даше три эскимо в шоколадной глазури.

А теперь, ребята, ответьте на вопросы:

1) Кто такие «отмороженные дебилы»?

2) Какова вероятность того, что мальчик, побитый девочкой младшего возраста, вырастет гомосексуалистом?

3) Не отработать ли Дашиному папе с Дашей пробивание паха коленом?

4) Была ли такая хуйня при Сталине?

Мне продавать свою совесть совестно будет, приём!

Мне на почту и в личку упала эпистоль:

Хочу разместить обзорную статью в вашем блоге. Вышлите расценки на емайл livejournal.post@yandex.ru
from nikkouu64

Как думаете: это пришёл успех или спам?

Или вообще не стоит заморачиваться с этими догадками и просто утвердить прайс с расценками, в том числе и на обзорные статьи? Сколько бы спросить за большие пальцы Крлсончика?

УПД. Эх-ма, это разводилово. Ну что же, будем считать, что спам тоже часть успеха. Ну, типа, как папарацци - атрибут голливудской жизни.

А у нас в Пизани - макароны пейзаньи

Знаете ли вы, что:

Пересоленные грузди, смешанные со сметаною и завёрнутые после того в блин – всё же весьма хорошо идут под водку.

Среднего соления сёмга, укрытая парою веточек укропу и завёрнутая после того в блин – весьма хорошо идёт под водку.

Смешанная с копчёным кальмаром икра мойвы, завёрнутся хотя бы даже в половину блина – ступает под водку весьма хорошо!

Гречишный блин, промазанный сметаной и сдобренный укропом с сёмгою и грибами, и завернутый в блин пшеничный, будучи переложен меж ним смесью копчёных кальмаров с икрою мойвы – тоже, как ни странно, весьма хорошо идёт под водку.


Пользуясь случаем, поздравляю братьев-католиков с ик! избранием нового Папы. Нормальный дядька, вроде. Сейчас мы с православно-мусульманским коллективом съедим за его здоровье новую комбинацию блинов. На том мир стоит.

Пакс вобискум.

vs

Нет-нет, они не романтики, а самые что ни на есть скучные реалисты. Потому что именно реальность ставит перед ними задачи, от которых скулы сводит. Защитить. Накормить. Обогреть. Воспитать. Научить.

Романтики – они с другой стороны. Им хорошо, романтикам-то: вообразил себе Идею – и сцапал кусок реальности, на который эта твоя Идея проецируется. В реализации твоей персональной Идеи заключается твоё персональное благополучие, а реализм подразумевает не персональное (поскольку персональных реальностей не бывает), а общее благополучие – или хотя бы стремление к нему.

Вот поэтому все самые успешные коммерсанты нашей реальности – романтики, воплощающие свои мечты. А самые ненавидимые и порицаемые лидеры – это реалисты, ориентирующиеся на общие потребности. Билл Гейтс – икона бизнеса, а Фидель Кастро – бородатый фрик. Джон Рокфеллер – идеал предпринимателя, а Муаммар Каддафи – смешной диктатор с шатром. Роман Абрамович – няшечка, а Уго Чавес – ёбнутый солдафон.

Хуй кому интересно, что за двадцатью барбудосами Кастро, не имевшими никаких шансов на победу, пошёл весь народ Кубы. Хуй кому интересно, что полковник Каддафи хотел сделать пустыни Северной Африки плодородными, самодостаточными и экономически не зависимыми от Европы и США территориями. Хуй-то там кому интересно, что спецназовец Чавес дал народу Венесуэлы возможность учиться и работать самостоятельно, без оглядки на кнут вашингтонского надзирателя.

Это, бля, реальность. Реальность, сука. Реальность, в которой кубинский крестьянин отдавал в США выращенные им бананы по цене меньшей, чем покупал на рынке бананы, поставляемые ему из Коста-Рики американскими романтиками.

В этой сраной реальности экономики стан Африки до сих пор контролируются европейскими банками, а войны на континенте корректирует падла Французский Иностранный Легион, и пиздец.

В этой реальности нефтяные запасы Венесуэлы ставят под угрозу всё экономическое лобби США (и Европы соответственно) в Латинской Америке.

В нашей реальности реалист – если он реалист – может позволить себе любой эпатаж.

Кроме смерти.

Потому что реалистов в нашей реальности осталось пиздец как мало. И когда реалист умирает – исправить сие невозможно. Потому что реальность, ага.

Оставайсо, малчег, с нами - будешь нашим трололом!

Надо же, ведь ещё лет пять назад я был необычайно лёгок на подъём. Перспектива любого перемещения в пространстве за пределы городской черты вызывала во мне если и не трепет, то вполне ощутимый приступ энтузиазма. «Вы же знаете мои скромные требования, Ватсон: кусок хлеба и чистый воротничок – что мне ещё нужно?»… Хотя я, если честно, никогда не испытывал необходимости в чистых воротничках.

А теперь в душе моей вместо Музы Дальних Странствий поселился Скепсис Внезапного Ездеца. То есть, начиная дорогу в тысячу ли я уже представляю себе, что, вероятно, местами путешествие будет наверное даже интересно, но всё же основную пищу для впечатлений дадут аэропорт, со всеми его грёбаными гейтами, румами и зомбированными таможенниками, да ещё – в месте назначения – всюду одинаково жуликоватый народец, от постоянных наёбок которого уже скучно отмахиваться.

Это, конечно, предвзятое отношение. Самолёты его чувствуют. Поэтому уже лет пять они меня упорно избегают: аэропланы, которым полагается доставить меня по адресу, либо улетают раньше моего появления у стойки регистрации, либо сука не улетают вовсе.

Вот и в этот раз. Из-за совершенно плёвого перелёта два дня мариновался в аэропорту – хорошо, что родном, так что на ночь наземным транспортом умчал домой. Сначала рейс переносили, потом отменяли, а сегодня уже мы, с группой соратников, после очередного изменения графика вылетов отменили себя в списке пассажиров. Лети, стальная птица, без нас, мать твою, только клювом не щёлкай.

А ночью мне снился Солженицын.

В каком-то подземном бункере он слонялся за мной и не переставая гундел что-то о совести нации и о том, как обидел его Сталин. «Да шёл бы ты в жопу, Исаич! – тоскливо огрызался я. – И без тебя, блин, тошно!». Потом я нашёл в бункере пыльную каморку, перечёркнутую по диагонали лучом света, и спрятался от Солженицына за рассохшееся нечто в прованском стиле, чтобы поспать.

И проснулся. В реальном мире началась весна.

Не самый плохой вариант.

Можно оправиться и покурить

В детстве меня дважды били из-за дяди. В октябрятах.

Учительница первая моя как-то обмолвилась, что в Африке нет снега, а я возразил, что есть, мне дядя рассказывал. Меня подняли на смех.

- Хули вы гогочете? – спросил я одноклассников. – И вы, Тамара Александровна, тоже хули? Мой дядя в Мозамбике воевал, его там съесть хотели, но перед этим он снег видел. Ша.

После уроков у крыльца школы меня встречал бить весь класс, даже девочки. На моей стороне были неврастеник Андрюха, немец Макс и жирдяй Дёня (в середине 90-х связался с бандитами и сейчас, наверное, до сих пор сидит). Нас четверых пиздили всем, что подворачивалось под руку. Даже девочки.

Потом мы догнали одного из истязателей – Виталика (член неблагополучной семьи, родители пьющие) и он ещё один раз отпиздил персонально меня, потому что он ходил в кружок вольной борьбы, а я занялся карате лишь через год после этого трагического происшествия.

Это был первый случай отгребания из-за дяди.

Второй случился примерно через двадцать четыре часа после первого. Я принёс в школу фотографию, на которой мой дядя был запечатлен на фоне пальм и мозамбикских камерадов, гуталиновой раскраски.

- Ах ты сука, - выдохнул класс. – Так ты не врал?! Пизда тебе!

- Фас! – сказала Тамара Александровна.

Состав жертв был всё тот же. Единственное отличие – после мы не пытались отыграться на Виталике.

С тех пор я не стремлюсь рассказывать в коллективе о своём дяде. Хотя помимо Мозамбика он воевал в целом ряде экзотических стран, а половину головы ему снесло осколком на учениях под Омском. Дядя оклемался, приспособился стрелять, целясь левым глазом, и в гробу видал увольнение из армии по инвалидности.

А папа мой спас от уничтожения Афганистан.

Его пригласили в особый отдел и поинтересовались – не хочет ли он поехать повоевать в знойную центральноазиатскую страну?

- Не горю, - признался папа.

- Но вы ведь коммунист? – хитро спросил особист. – Вам обязательно надо побывать в Афганистане! Сезон!

- Партия пошлёт – поеду, - сказал папа. – А сам заявление писать не буду, потому что впоследствии меня не поймёт мой младший сын, перспективный блогер. Он, знаете, должен родиться через пару месяцев, в довесок к своему старшему брату, будущему менту…

- Ну, тогда мы вас вычёркиваем, - разочаровался представитель кровавого режима.

Афганцам очень повезло. О, я знаю, о чём говорю, потому что основательность моего папы вошла в ведомственные легенды. Он решал проблемные вопросы с незатейливой решительностью. Года через два после Афганистана произошёл в строгаче, где папа работал, бунт. В зону ввели войска, прибыл республиканский прокурор, и авторитеты стеснительно залезли на козловой кран. На переговоры они потребовали папу. Одного. Он поднялся на кран, перетёр с ворами за их нехорошее поведение – и все вместе они спустились вниз. Потом папа выпил стакан водки, приехал домой и поймал свой первый инфаркт.

Он никогда не носил с собой пистолета. Меня это очень обижало, потому что в удостоверении папы было написано, что он имеет право на ношение и хранение табельного оружия, то есть я имел все основания повыёбываться перед пацанами во дворе – но отец мне такой возможности не давал. Ему вообще не нужно было оружие. В принципе. Когда он был подростком, его пытались зарезать за то, что дед повязал местного Хаджи-Мурата. Но мой будущий папа был резкий и чоткий, и как раз шёл с тренировки из кружка самбо, поэтому отделался шрамом от колена до подвздошной кости.

Истории неизвестно, что сказал по этому поводу мой дедушка, но джигита, который пытался препарировать папу, на следующее утро приволокли связанным его же родственники, что несколько необычно для ингушей. Так вот, имея столь значительный опыт в урегулировании бытовых конфликтов, папа никогда не полагался на оружие. Даже на холодное. Он полагался на взгляд, тембр голоса и интонацию. А дед, кстати, обходился только взглядом. Его в войну перемалывало трижды, но он дошёл до Вены в звании старшего сержанта артиллерии, а вернувшись домой, стал ловить бандитов. Не представляю себе оружия, вид которого мог бы пробудить в деде тёплые чувства. Не-не-не. Он даже не матерился. Просто смотрел…

Дядька остался у меня. Грузный, лысый, с асимметричной по случаю ранения головой. Только на моих глазах он с того света раза три бодренько выкарабкивался. Товарищ полковник. Дед и отец тоже были товарищи полковники, но остался вот только дядька. Когда я институт закончил, он меня звал в армейскую газету работать. Я отказался, теперь жалею. Там, в армии, жопа, конечно, но чего-то жалею.